Иногда мне кажется, что осенью 1991 года мы все оказались участниками одного большого исторического спектакля, сценарий которого никто толком не читал. Советский Союз ещё формально существовал – с единой армией, экономикой, партийной системой и привычной идеологией. Но на карте одна за другой уже появлялись независимые республики, каждая со своим флагом, гербом, гимном и почти идентичными декларациями о свободе, демократии, правах человека и рыночной экономике.
Слово «демократия» тогда произносилось с придыханием. Казалось, достаточно объявить государство демократическим, принять Конституцию, провести выборы – и всё постепенно устроится само собой. Народ станет хозяином страны, чиновник – его слугой, парламент начнёт контролировать исполнительную власть, суд станет независимым, а президент будет первым среди равных. Этаким временным управляющим.
Мы тогда ещё не предполагали: независимость государства совершенно не обязательно означает свободу гражданина. Можно сменить флаг и гимн, написать новую Конституцию и при этом сохранить старую политическую культуру. Именно это, пожалуй, и стало главным итогом последних 35 лет.
Демократия прошла мимо. Причём прошла не где-то далеко. В начале 1990-х она была буквально рядом. Были митинги, независимые газеты, политические движения, жаркие споры о будущем. В Узбекистане существовали «Бирлик» и «Эрк», в Казахстане – демократические и национальные движения, в Кыргызстане политическая конкуренция была заметнее, в Таджикистане возникла мощная оппозиция.
Я хорошо помню атмосферу тех лет. Вдруг выяснилось, что люди могут совершенно по-разному представлять будущее страны. Одни говорили о национальном возрождении, другие – о демократии, третьи – о религиозных ценностях, четвёртые – о рынке, пятые просто хотели избавиться от диктата партийного аппарата и обузы в виде СССР. В этом и состоял главный смысл того времени: общество впервые получило возможность спорить о будущем.
Но очень скоро выяснилось, что государственная машина гораздо быстрее понимает цену политической конкуренции. Сначала всё объясняли необходимостью сохранить стабильность. Страна слишком молода. Экономика рушится. Вокруг неспокойно. Нельзя допустить межнациональных конфликтов. Рядом Афганистан. Нельзя позволить радикалам воспользоваться слабостью государства.
Аргументы не были надуманными. Угроза хаоса действительно существовала. Но произошла незаметная подмена понятий: чрезвычайная необходимость сохранить стабильность постепенно трансформировалась в постоянную необходимость сохранять власть.
Оппозиция исчезала с политического поля. Одних посадили, других вынудили уехать, третьи замолчали, четвёртые растворились в повседневной жизни, понимая, что плетью обуха не перешибёшь. Государство становилось устойчивее, экономика постепенно развивалась, межнациональные конфликты не разрушили страну. Но формула «от сильного государства – к сильному обществу», выведенная Исламом Каримовым, почему-то не сработала. Стабильность пришла. Демократия – нет.
И в этом отношении Узбекистан оказался не исключением, а частью общей постсоветской закономерности.
Казахстан построил мощную президентскую вертикаль. Нурсултан Назарбаев, также вышедший из советской партийно-государственной системы, сумел создать политическую конструкцию, в которой власть одного человека на протяжении десятилетий оставалась центральным элементом государства. Последующие реформы, включая демонтаж части наследия Назарбаева после событий января 2022 года, скорее продемонстрировали масштаб проблемы, чем отменили её.
Кыргызстан пошёл другим путём. Здесь президентов действительно свергали, но революции сами по себе демократии не принесли. После парламентского эксперимента страна вновь вернулась к президентской модели.
Таджикистан оказался заложником ещё более тяжёлого обстоятельства – гражданской войны. Она позволила власти десятилетиями использовать один и тот же аргумент: политическая борьба опасна, потому что может вернуть страну в прошлое. В результате политическая система постепенно превратилась в семейную.
А затем произошло то, что ещё несколько десятилетий назад казалось невозможным даже для постсоветской политики.
В 2022 году Туркменистан первым среди государств Центральной Азии осуществил фактически династическую передачу президентской власти от отца к сыну: Сердар Бердымухамедов сменил на посту своего отца Гурбангулы Бердымухамедова. Накануне выборов это уже рассматривалось как подготовленная передача власти внутри семьи, а после избрания Сердара факт семейной преемственности стал политической реальностью.
Но Туркменистан интересен не только самим фактом передачи власти от отца к сыну. Гораздо важнее другая деталь – постепенное превращение государственного руководителя в фигуру, существующую уже как бы над обычной политикой. Сначала появился «Туркменбаши» – глава всех туркмен (Сапармурад Ниязов). Затем у следующего руководителя появился «Аркадаг» – покровитель (Гурбангулы Бердымухамедов). В Таджикистане Эмомали Рахмон официально именуется «Основателем мира и национального единства – Лидером нации». В Казахстане существовал титул «Елбасы» – «Лидер нации» (Нурсултан Назарбаев), закрепленный специальным конституционным законом, хотя впоследствии этот статус был отменён.
Сами по себе громкие титулы могут показаться лишь восточной политической экзотикой. Но это не экзотика. Это симптом.
Авторитарный режим способен быть эффективным. Иногда даже очень эффективным. Он может быстро принимать решения, концентрировать ресурсы, проводить непопулярные реформы, строить дороги, запускать крупные проекты и добиваться поставленных целей без долгих парламентских дискуссий. Но у такой системы есть одно фундаментальное условие: авторитаризм не должен превращаться в культ личности.
Пока власть принадлежит институту – пусть даже чрезвычайно сильному, – система сохраняет возможность исправлять ошибки. Когда же государство начинает отождествляться с конкретным человеком, критика руководителя постепенно начинает восприниматься как критика государства, а несогласие с решением первого лица – как нелояльность Родине.
Вот здесь и начинается опасная дорога. Вчера чиновник говорил: «Так решил президент». Сегодня он говорит: «Президент не может ошибаться».
В Узбекистане подобные настроения тоже существовали. Вспоминаю, как ещё во времена Ислама Каримова одна из местных газет попыталась придать президенту статус падишаха. Были и песни в исполнении известной узбекской певицы: первая посвящалась национальному лидеру Узбекистана, вторая – предположительно его старшей дочери. Тогда это не прошло, идея осталась скорее курьёзом, чем государственной тенденцией. Но сам факт показателен. Там, где существует культ личности, обязательно находятся люди, готовые эту личность обожествить. Причём чаще всего – не из любви к государству и даже не из любви к руководителю, а из совершенно понятного желания оказаться поближе к источнику благополучия.
Песен во славу нынешнего президента Узбекистана слышать не довелось, но все мы помним, как совсем недавно некоторые патриотически настроенные граждане стали называть новорождённых именами главы государства и членов его семьи. Инициатива была с благодарностью воспринята, и тех, кто вошёл в первую десятку, местные органы власти начали одаривать легковыми автомобилями отечественного производства. Акции дарения прекратили лишь тогда, когда стало ясно, что либо автопром обанкротится, либо в стране принципиально изменится именной ландшафт. К слову, нечто похожее, но в меньших масштабах, было и в бытность Ислама Каримова.
Нет никакой уверенности, что то, что однажды не прошло, не может пройти сегодня или завтра. История вообще плохо относится к словам «никогда» и «невозможно».
В советские времена подобная вера в непогрешимость политических обещаний тоже казалась естественной. В 1961 году на XXII съезде КПСС было торжественно провозглашено: «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Программа партии связывала это с перспективой строительства коммунизма в течение двух десятилетий.
Прошло время. Коммунизм так и не наступил.
Из той же серии, на мой взгляд, и лозунг: «чиновник для народа, а не народ для чиновника». Фраза звучит замечательно. Более того, в ней содержится сама суть взаимоотношений между народом и государством. Чиновник действительно должен быть не хозяином человека, а его служащим. Государственный аппарат существует не для собственного удобства, а для гражданина. Власть должна работать на общество, а не общество – обслуживать власть. Я так думаю.
Проблема не только в конкретных чиновниках. Проблема в устройстве системы, в которой должностное лицо зависит не от выбора гражданина, а от влияния вышестоящего начальника. И тогда конституционная формула о народе как источнике власти начинает напоминать красивую надпись на фасаде здания, внутри которого давно работает совсем другой механизм.
…В советской системе власть передавалась не по наследству, но почти всегда по принципу личной преданности. После распада СССР эта практика не исчезла. Она просто сменила одежды. Вместо ЦК КП союзных республик появились президентские администрации (иногда с фантастическими полномочиями). Вместо партийного секретаря – глава государства. Вместо решения партийного съезда – президентский указ или референдум. Вместо гарантированной сменяемости – бесконечные юридические конструкции, позволяющие объяснить, почему прежние ограничения больше не являются ограничениями. Конституция при этом продолжала говорить о народе как источнике власти.
Но здесь возникает простейший вопрос: если источник власти не способен изменить направление её движения, действительно ли он является источником?
Сегодня ограниченность возможностей авторитарных систем уже нельзя объяснять только политическими эмоциями. Она видна в международных оценках. В рейтинге Freedom House за 2026 год все пять государств Центральной Азии получили статус «несвободных»: Казахстан набрал 23 балла из 100, Кыргызстан – 25, Узбекистан – 12, Таджикистан – 5, Туркменистан – всего 1 балл.
Особенно показательно положение Узбекистана. Даже признавая реформы последних лет, Freedom House отмечает, что страна остаётся авторитарным государством, легальная политическая оппозиция отсутствует, законодательная и судебная ветви фактически зависимы от исполнительной власти, а СМИ сохраняют жёсткие ограничения.
Разумеется, рейтинг – не абсолютная истина. Но когда разные международные системы оценки год за годом показывают одну и ту же картину – слабость политических институтов, ограниченность гражданских свобод, проблемы с независимостью суда и СМИ, коррупционные риски, – сложно продолжать делать вид, что речь идёт исключительно о временных трудностях роста.
Авторитарная система действительно способна обеспечить порядок. Она может быстро принимать решения, строить дороги, запускать реформы, мобилизовать ресурсы. Но у неё есть принципиальное ограничение: она плохо умеет исправлять собственные ошибки, если признание ошибки угрожает власти.
В демократии проигравший президент уходит. В авторитарной системе проигрывать обычно некому. Поэтому государство постепенно начинает жить не по принципу конкуренции идей, а по принципу лояльности.
И вот здесь возникает самый неприятный вопрос, которого в начале 1990-х мы просто не могли себе задать. Что произошло не только с властью, но и с нами?
За 35 лет выросло новое поколение. Люди, родившиеся уже после распада СССР, сегодня работают в государственных структурах и бизнесе, становятся чиновниками, предпринимателями, журналистами, преподавателями. Они никогда не жили в Советском Союзе и не воспринимают его как личный опыт.
Это поколение выросло и сформировалось в совершенно другой системе координат. Они с детства наблюдали простую и весьма убедительную практику: власть важнее закона, деньги важнее принципов, связи важнее конкуренции, лояльность важнее самостоятельности. И человек, который хочет чего-то добиться, довольно быстро делает практический вывод: против системы бороться бессмысленно.
Это уже совсем другая политическая культура. Человек, выросший в демократической среде, воспринимает свободу как естественное право. Человек, выросший в авторитарной среде, зачастую воспринимает её как потенциальную проблему.
Мы слишком долго говорили о том, что власть не хочет демократии. Но гораздо реже спрашивали, нужна ли демократия нам самим. В 1991 году ответ, казалось, был очевиден. Были люди, понимавшие главное: власть должна зависеть от гражданина. Сегодня таких людей практически не видно.
Это не означает, что мы не хотим лучшей жизни. Хотим. Не означает, что мы не хотим справедливости. Хотим. Не означает, что нам не надоели коррупция, чиновничий произвол или социальное неравенство. Надоели. Но желание жить лучше ещё не означает желание жить свободнее.
Демократия никогда не приходит сама. Она существует только там, где гражданин внутренне убеждён, что имеет право сказать власти «нет». В 1991 году демократия действительно была возможностью. Сегодня эта возможность формально никуда не исчезла. Но общественная потребность в ней уже не выглядит очевидной.
И здесь мы подходим к самому болезненному аспекту проблемы. Будем честны, для большинства людей хлеб остаётся важнее свободы. И винить их в этом по меньшей мере глупо. Да и к свободе если тяготеют, то не более 15% от общей численности населения в любой стране. Остальные – либо ведомы, либо равнодушны. Поэтому внешне эффектные лозунги, призывающие к народовластию, на практике редко находят понимание и поддержку. Просто потому, что хлеб людям нужен каждый день.
Исходя из того, что всякая власть – от Бога, а чёрт, который может пошутить, пока Бог спит, глядишь, и передумает, люди всегда надеются, что судьба сама вывезет куда надо. Иногда, вступив в противоречие с собственными убеждениями, я думаю, что это вообще великая мудрость народов Востока, выработанная тысячелетиями. Именно позиция непротивления позволила им сохранить себя, свою культуру, религию, обычаи и традиции – то, что сегодня принято называть национальной идентичностью. То, чего удалось сделать не всем. В конце-концов, правители приходят и уходят…
Или не так?
Сергей Ежков