Мухтар Аблязов, беглый казахстанский олигарх и экс-министр, шесть лет назад попросил у президента Кыргызстана Садыра Жапарова разрешения устроить из Бишкека революцию в соседней стране. Звучит как сценарий пьесы для театра абсурда. На деле — обычная практика для «оппозиционера по иностранному паспорту».
Прозекторская: смотрим внутрь Аблязова
Чтобы говорить о политическом трупе, нужно установить причину политической смерти. Даем краткое описание. Для начала цифры, которые не принято вспоминать в парижских салонах, — считаем уголовные дела. Итак, казахстанский суд заочно приговорил Аблязова к 20 годам за хищение около 7,5 миллиарда долларов из БТА Банка — это украденные депозиты 226 тысяч граждан, зарплаты более миллиона казахстанцев, пенсионные накопления девяти фондов. Отдельным приговором — пожизненный срок за организацию убийства партнера Ержана Татишева; исполнитель, по материалам Генпрокуратуры, показал, что Аблязов уговорил его за 4 миллиона долларов обставить убийство как несчастный случай на охоте. Лондонский суд признал его мошенником и приговорил к 22 месяцам за неуважение; американский установил факт кражи и отмывания денег; Франция, которая в 2020 году все же предоставила ему убежище, через два года лишила этого статуса из-за мошеннических схем.
С таким дивным бэкграундом рассчитывать на роль «лидера нации» можно, только если рынок политических услуг настолько обеднел и скурвился, что на нем не осталось никого, кроме старых комбинаторов. Аблязов — не оппозиция. Это обычный жулик: фигура, которая существует не потому, что предлагает стране что-то, а потому, что однажды ограбила эту страну и с тех пор кочует из одного западного внешнеполитического «проекта» в другой. Его политическая смерть наступила не в 2009-м, когда он бежал, и не в 2018-м, когда получил пожизненный срок. Она наступила тогда, когда он превратился в инструмент, который берут с полки, когда нужно создать «управляемый хаос», и возвращают обратно, когда проект не взлетает. Он несамостоятелен — и это главная причина его политической смерти.
Откровенный Жапаров
Соль истории — не в том, что Аблязов позвонил, а в том, что Жапаров рассказал об этом публично, с прямыми цитатами и без дипломатического тумана. «Во-первых, я не вмешиваюсь в политику соседних стран. Во-вторых, из-за вас я не буду портить отношения с Казахстаном. Лучше не приезжайте, занимайтесь своим делом». Это не просто отказ. Это публичная фиксация новой нормы: Центральная Азия больше не площадка для чужих революционных экспериментов, и соседские отношения стоят дороже, чем репутация «борца с режимом», даже если этот борец обещает золотые горы.
Жапаров — без тени иронии — поступает здесь красиво и по-джентльменски, и не в смысле светских манер. Джентльменство — это способность сказать «нет» в лицо, не торгуясь и не делая вид, что «мы подумаем». Он мог промолчать. Мог, как это часто бывает, «не подтверждать и не опровергать». Мог использовать звонок как рычаг в отношениях с Астаной. Словом, многое мог…
Есть и второй слой, делающий фигуру Жапарова неудобной для тех, кто привык видеть в Центральной Азии пространство для игр. Он отказал человеку, за спиной которого маячат европейские столицы. Отказ Бишкека означает, что даже там, где революции случались трижды и где, казалось бы, сам бог велел использовать «революционный опыт», наступило отрезвление. Революция перестала быть карьерным лифтом. Она стала тем, чего избегают.
Модель «эмигрант с деньгами», или Космополит безродный
Скажем трюизм: Аблязов — не самостоятельный игрок. Это человек, который несколько лет прожил в Лондоне на положении «политэмигранта», пользовался инфраструктурой западных неправительственных организаций, выступал на площадках, где принято говорить о «правах человека» и «демократии», и получал ровно ту поддержку, которая позволяла ему оставаться на плаву. Когда он звонит Жапарову и просит дать добро на организацию революции из Бишкека, он действует не как казахстанский политик, а как менеджер проекта, у которого закончились ресурсы, но остались обязательства перед теми, кто этот проект финансировал. Европейские правительства, которые «активно прививали и спонсировали» таких, как Аблязов, столкнулись с простой проблемой: их клиент не имеет ни электоральной базы, ни репутации, ни легитимности в глазах собственного народа. У него есть только счет в банке для донатов и готовность говорить то, что от него ждут.
Но здесь стоит сделать шаг в сторону и порефлексировать не об Аблязове лично, а о самой модели, сделавшей его звонок возможным. Модель стара как мир: человек с деньгами, оторванный от страны, пытается влиять на нее из-за бугра. Аблязов уехал в 2009-м. Прошло семнадцать лет — целая политическая эпоха. Выросло поколение, которое не застало его министром, не помнит его реформ (и слава богу), не связывает с ним надежд. Для них он — имя из криминальной хроники. Политик, оторванный от страны, теряет не просто электорат — он теряет чувство реальности. Он видит страну через призму тех, кто его окружает за рубежом: аналитиков, которым платят за определенные выводы, журналистов, которым нужна сенсация, политиков, которым нужно «показать обеспокоенность». Он живет в зеркальной комнате, где собственные представления отражаются от чужих ожиданий и возвращаются подтверждением собственной правоты.
Это универсальная патология политической эмиграции. Человек, который двадцать лет не был дома, но сохранил деньги, начинает верить, что его страна — шахматная доска, а он — игрок, видящий партию сверху. Он забывает: страна — это не доска. Это люди, которые ходят на работу, платят ипотеку, воспитывают детей и не хотят, чтобы их жизнь превращали в эксперимент. И когда такой человек звонит соседнему президенту с просьбой «дать площадку», он искренне не понимает отказа. Для него это не сигнал, что его время прошло, а недоразумение, которое нужно преодолеть.
Вторая часть рефлексии: эмигрант с деньгами почти всегда путает право говорить от имени страны и возможность говорить о стране. Первое требует мандата. Второе — только микрофона. Микрофон у Аблязова есть: интервью, статьи, обращения к Макрону и Жапарову. Мандата нет и никогда не было — ни в 1998-м, когда он ушел из правительства, ни в 2009-м, когда бежал, ни в 2020-м, когда просил убежища. Он не выигрывал выборы, не возглавлял побеждавшую партию, не выводил на улицы миллионы. Он был министром при действующем президенте, а потом стал его противником — но это две разные биографии, и вторая не вытекает из первой автоматически.
Отсюда — наивность (если не сказать тупость) звонка Жапарову. Человек, потерявший связь с реальностью, но сохранивший деньги, начинает фантазировать. Он представляет Центральную Азию пространством, где можно договориться с одним президентом о том, чтобы «поджечь» другого. Это фантазия не политика, а рантье: «у меня есть ресурс, у тебя есть площадка, давай сделаем бизнес». Однако политика — это не всегда только бизнес. И Жапаров, сам пришедший к власти через уличные протесты и знающий цену революционной романтике изнутри, понимает это лучше любого парижского сидельца.
Отметим, что модель «эмигрант с деньгами ищет площадку для революции» перестала работать не только в Казахстане. Она перестала работать везде, где соседние столицы научились считать риски. Бишкек, прошедший через две революции в 2005-м и 2010-м и через третью в 2020-м, отказал человеку, предлагающему ему стать плацдармом. Это результат опыта: каждая революция стоила экономики, инвестиций, репутации и, что важнее, веры людей в то, что завтра будет лучше. Когда Аблязов звонит Жапарову, он обращается к стране, которая уже прошла через то, что он предлагает, знает счет и понимает, что в случае очередной революции дебет с кредитом будет сведен не в ее пользу.
В качестве резюме
Политический труп Аблязова не требует вскрытия — он вскрыт давно, и все патологии задокументированы судами трех стран. Требует осмысления другое: почему этот труп так долго пытались выдать за живого? Ответ, вероятно, в том, что мертвые фигуры удобны. Они не задают вопросов, не имеют собственной повестки, согласны на любую роль, потому что альтернатива — забвение. Жапаров, отказав Аблязову, отказал не человеку.
Он отказал самой идее, что Центральная Азия может быть чьей-то площадкой. Это не героизм. Это здравый смысл, который в определенных кругах до сих пор считается чем-то из ряда вон выходящим. И если после этого звонка кто-то еще думает, что расстояние и деньги дают право на фантазии о стране, с которой, по сути, его мало что связывает, — что ж, история ждет следующего желающего. Только площадок становится все меньше. Как и идиотов.
Федор Кирсанов