«Я хочу в Советский Союз», – так отреагировала на мою публикацию «Мычание – знак молчания» вдова моего старшего товарища, чей отец ушёл на фронт в первые дни начала Великой Отечественной войны и погиб под Москвой за несколько дней до рождения сына. Ушёл добровольно, это я хочу подчеркнуть, поскольку это не было массовым явлением в среде коренных народов Средней Азии. Ушёл не за страх, не по приказу, а по внутреннему зову – защищать страну, которую он считал своей, единой, великой и справедливой.
И в этих словах – «Я хочу в Советский Союз» – не было ни наивности, ни политической слепоты, ни попытки идеализировать прошлое. Это была реакция человека, прожившего жизнь и умеющего отличать пропагандистскую мишуру от подлинных ощущений. Думаю, что это больше была тоска – тяжёлая, почти физическая – по утраченной опоре, по миру, где было больше ясности, чем сегодня, где добро и зло не маскировались под удобные формулы, а назывались своими именами.
Сегодня модно снисходительно усмехаться, когда речь заходит о ностальгии по Советскому Союзу. Мол, тоскуют по колбасе за два двадцать, по дефициту, по очередям. Удобная, примитивная карикатура, позволяющая не вникать в суть. Но правда в том, что старшее и значительная часть среднего поколения тоскуют вовсе не по бытовым деталям. Они тоскуют по ощущению устойчивости мира, по пониманию, что завтра не окажется хуже, чем сегодня, по уверенности, что государство – это не временный оператор услуг, а несущая конструкция, способная защитить, обеспечить и удержать.
Советский Союз не был идеальным. Он был сложным, противоречивым, временами жёстким. Но он был системным, предсказуемым и сильным. И именно эта сила – не только военная, но и политическая, моральная, цивилизационная – делала его одним из ключевых столпов глобального равновесия.
В эпоху его существования мир не был спокойным. Напротив, он был опасен до предела. Но эта опасность имела границы. Она была обуздана страхом взаимного уничтожения, балансом сил, который не позволял ни одной стороне перейти черту без осознания последствий. Именно этот баланс и удерживал планету от скатывания в хаос.
Достаточно вспомнить Карибский кризис 1962 года. Мир тогда действительно стоял на грани ядерной войны. Размещение советских ракет на Кубе, ответ на американские ракеты в Турции, резкое обострение – всё это могло закончиться катастрофой. Но не закончилось. Потому что по обе стороны находились государства, понимающие цену решения. Потому что существовала система, в которой даже противники были вынуждены считаться друг с другом.
В результате напряжённых переговоров, в ходе которых были задействованы все дипломатические и политические ресурсы, удалось достичь компромисса: Советский Союз вывел ракеты с Кубы, США – из Турции. Мир вздохнул с облегчением. И этот эпизод стал одним из ярчайших доказательств того, что наличие двух сверхдержав, способных не только угрожать, но и договариваться, – это не угроза, а гарантия.
Демагоги и доморощенные политологи, коих развелось как тараканов, часто вспоминают о том, как Никита Сергеевич Хрущёв стучал туфлёй по трибуне ООН, угрожая американцам ядерным ударом (хотя всё было несколько иначе). Но при этом никто не говорит о том, что именно его риторика с элементами блефа сработала лучше любых иных аргументов. Никто не говорит о том, что для своего времени это был политик высшего пилотажа – эмоциональный, взрывной, сумасбродный, но искренне стремящийся к тому, чтобы народ Советского Союза никогда более не оказался жертвой или участником новой смертоносной войны. Просто потому, что он не забыл ту, которая унесла около 30 миллионов советских граждан.
Или взять войну во Вьетнаме. Маленькая страна, противостоящая одной из самых мощных военных машин мира. Без поддержки извне её судьба была бы предрешена. Но эта поддержка была. Советский Союз поставлял вооружение, системы ПВО, обучал специалистов, обеспечивал техническое и разведывательное содействие. По разным оценкам, только в сфере противовоздушной обороны было поставлено более 7 тысяч зенитных установок и ракетных комплексов, тысячи советских специалистов участвовали в их эксплуатации и обучении вьетнамцев.
Результат известен: американская авиация понесла серьёзные потери, эффективность бомбардировок снизилась, политическое давление внутри США нарастало. В итоге в 1973 году было подписано соглашение о прекращении огня, а вскоре американские войска покинули Вьетнам. Это был не просто военный эпизод – это был сигнал всему миру: даже небольшое государство, имея поддержку мощного союзника, способно отстоять свою независимость.
Тот период истории нашёл отражение в песне Владимира Высоцкого «Есть русское слово на свете». Она, пусть и своеобразной лексикой, отражает позицию русского человека в критических ситуациях. Ёмко, наглядно и аргументировано. Тем, кому не лень, мы советуем прослушать её в оригинале.
Советский Союз в этих конфликтах не выступал как агрессор. Он выступал как противовес. Как фактор, не позволяющий одной стороне диктовать условия всему миру. Именно это и формировало ту самую устойчивость, которую сегодня так не хватает.
Можно вспомнить и десятки других примеров: участие СССР в урегулировании арабо-израильских конфликтов, поддержка национально-освободительных движений в Африке, посредничество в локальных кризисах. По данным международных исследований, в период с 1945 по 1991 год Советский Союз прямо или косвенно участвовал в более чем 60 процессах урегулирования региональных конфликтов. Это была системная политика – не всегда безупречная, но направленная на сохранение баланса.
Теперь зададим простой вопрос: возможны ли были в те годы события, которые мы наблюдали уже после распада СССР? Бомбардировки Белграда, разрушение Багдада, уничтожение Триполи, многолетний хаос в Кабуле? Ответ очевиден: нет. Не потому, что мир стал более гуманным. А потому, что существовал сдерживающий фактор. Потому что любое подобное действие автоматически означало бы эскалацию на уровне, к которому никто не был готов. Потому что за каждым таким шагом стоял бы риск глобального конфликта.
Югославия в 1999 году – это уже мир без Советского Союза. Мир, где одна сторона решила, что может действовать без оглядки. И действовала. Без санкции Совета Безопасности, без реального международного консенсуса. Просто потому, что могла.
Ирак – сначала 1991 год, затем 2003-й. Сценарий тот же: обвинения, давление, военное вмешательство. Государство разрушено, регион дестабилизирован, последствия ощущаются до сих пор.
Ливия – 2011 год. Ещё один пример того, как вмешательство под благовидным предлогом приводит к разрушению государственности и многолетнему хаосу.
Афганистан – десятилетия войны, смена режимов, отсутствие устойчивого результата.
Все эти события объединяет одно: они произошли в мире, где исчез второй центр силы, способный сказать «нет» и быть услышанным. Мир стал однополярным, а значит – менее устойчивым.
Советский Союз часто обвиняли в идеологическом противостоянии, в экспорте своих идей, в попытке влиять на другие страны. Но при этом все как-то забыли, что именно наличие этого противостояния не позволяло превратить планету в арену бесконтрольного доминирования. Это был своеобразный предохранитель.
Да, Советский Союз имел мощную армию. Да, он обладал ядерным арсеналом, сопоставимым с американским. По оценкам на конец 1980-х годов, совокупное количество ядерных боеголовок у двух сверхдержав превышало 60 тысяч. Это страшная цифра. Но именно она делала невозможным безответственное применение силы.
Страх – плохой советчик в личной жизни, но в международной политике он иногда становится единственным фактором, удерживающим от безумия. Сегодня этот страх исчез. Его заменило ощущение безнаказанности у тех, кто считает себя сильнее. И это привело к тому, что локальные конфликты стали возникать чаще, а их последствия – разрушительнее.
Когда вдова моего товарища говорит: «Я хочу вернуться в Советский Союз», она говорит не о возвращении в прошлое в буквальном смысле. Она говорит о возвращении к состоянию мира, где существуют правила, где есть баланс, где сила не означает вседозволенность. Она говорит о времени, когда страна, в которой она жила, была не объектом, а субъектом мировой политики. Когда с ней считались. Когда её голос имел значение. И это чувство – быть частью большого, сильного государства – невозможно заменить никакими экономическими показателями или красивыми словами о свободе.
Что бы ни говорили сегодня, но Советский Союз был не только военной и политической силой. Он был идеей. Идеей справедливости, социальной защиты, равенства возможностей. Можно спорить о том, насколько эта идея была реализована, но нельзя отрицать, что она существовала и влияла на мир. Именно под влиянием этой идеи в западных странах усиливались социальные программы, развивались системы образования и здравоохранения, расширялись права трудящихся. Это был своеобразный ответ на вызов, который бросал Советский Союз.
После его распада этот стимул во многом исчез. И мы видим, как постепенно сокращаются социальные гарантии, усиливается неравенство, растёт влияние транснационального капитала, для которого границы и государства – лишь условность.
Сегодня крупные корпорации обладают ресурсами, сопоставимыми с бюджетами государств. Они влияют на политику, формируют повестку, участвуют в принятии решений. И в отсутствие мощного противовеса их влияние становится всё более определяющим.
Военные конфликты в ряде регионов – это не только результат политических противоречий. Это часто следствие экономических интересов, борьбы за ресурсы, рынки, влияние. И в этой борьбе человеческая жизнь всегда оказывается на последнем месте.
Советский Союз, при всех своих недостатках, был фактором, который ограничивал эту логику. Он не позволял превратить мир в пространство, где сильный всегда прав. Его ликвидация стала не просто распадом государства. Это была геополитическая катастрофа, последствия которой мы ощущаем до сих пор. Мир потерял баланс. Потерял систему координат, в которой можно было ориентироваться.
И сегодня, когда мы видим, как вспыхивают новые конфликты, как растёт напряжённость, как усиливается недоверие между странами, становится очевидно: проблема не в том, что мир стал хуже. Проблема в том, что он стал менее устойчивым.
Можно сколько угодно говорить о прогрессе, технологиях, глобализации. Но если при этом исчезает чувство безопасности, если люди не уверены в завтрашнем дне, если государства не могут защитить своих граждан от внешних и внутренних угроз – значит, что-то пошло не так.
Ностальгия по Советскому Союзу – это не попытка вернуть прошлое. Это сигнал. Сигнал о том, что современный мир не даёт того уровня уверенности, который был раньше. И этот сигнал нельзя игнорировать, отмахиваясь от него как от пережитка. Потому что за ним стоят миллионы людей, для которых прошлое – это не абстракция, а прожитая жизнь.
Они помнят, что такое стабильность. Они помнят, что такое уважение к государству и со стороны граждан, и со стороны других стран. Они помнят, что такое ощущение причастности к чему-то большему. И когда они говорят: «Мы хотим вернуться», – они говорят о ценностях, которые были утрачены.
Можно спорить о том, возможен ли возврат к этим ценностям в современных условиях. Скорее всего, в прежнем виде – нет. История не знает обратного хода. Но это не значит, что нельзя извлечь уроки.
Главный урок заключается в том, что мир нуждается в балансе. В системе, где ни одна сила не может действовать без оглядки. Где существуют реальные механизмы сдерживания и противовесов.
Советский Союз был частью такой системы. Его исчезновение нарушило равновесие. И до тех пор, пока не будет найден новый баланс, мир будет оставаться зоной повышенного риска. И, возможно, именно поэтому всё чаще звучат слова, которые ещё недавно казались анахронизмом: «Я хочу вернуться в Советский Союз». Не как политический лозунг, не как программа действий, а как диагноз эпохи.
Эпохи, в которой мы живём без той опоры, к которой привыкли. Эпохи, в которой сила снова начинает подменять право. Эпохи, в которой прошлое, при всех его противоречиях, начинает казаться более устойчивым, чем настоящее.
И в этом – главная трагедия.
Сергей Ежков