Не знаю, кого как, а меня по-настоящему поразила реакция официального Ташкента на трагедию в Иране, распространившуюся на весь Ближний Восток. После ракетных ударов США и Израиля по территории Ирана, приведших к гибели высших представителей иранской власти и сотен мирных жителей, включая детей, Министерство иностранных дел Узбекистана ограничилось формулой «серьёзной обеспокоенности». Формулой, настолько дипломатически выверенной, что в ней невозможно уловить ни интонации, ни эмоции, ни – что особенно тревожно – нравственной оценки.
В официальном сообщении, распространённом МИД, подчёркивалась необходимость уважения государственного суверенитета, территориальной целостности и урегулирования конфликтов исключительно мирными средствами. Эти слова были повторены в телефонных разговорах министра иностранных дел Бахтиёра Саидова с коллегами из Катара, Кувейта, Омана, Иордании, Бахрейна, Объединённых Арабских Эмиратов, а также с министром иностранных дел Азербайджана. Речь шла о стабильности, о диалоге, о дипломатии. Всё безупречно по форме. Всё стерильно по содержанию.
Но в такие моменты история проверяет государства не только на дипломатическую аккуратность, но и на способность назвать вещи своими именами.
Когда по территории суверенной страны наносятся ракетные удары под предлогами, которые ещё предстоит оценить международным юристам; когда гибнут мирные граждане; когда фактически совершается попытка силового изменения баланса власти в регионе, – достаточно ли говорить лишь об «обеспокоенности»? Или всё-таки уместно задать вопрос о соответствии подобных действий Уставу ООН и базовым принципам международного права?
В XX веке мир уже проходил через практику силового «экспорта демократии» и «точечных ликвидаций» нежелательных режимов. Судьбы Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи до сих пор вызывают ожесточённые споры: были ли их режимы авторитарными – безусловно. Принесли ли внешние военные вмешательства их странам мир и процветание – вопрос риторический. Ирак и Ливия стали не витринами демократизации, а пространствами затяжной нестабильности.
Уместно напомнить, что международное право создавалось как раз для того, чтобы даже самые острые противоречия решались не крылатыми ракетами, а переговорами. После Второй мировой войны государства договорились: суверенитет – не пустой звук. Нарушение его силой – крайняя мера, допустимая лишь в рамках коллективных решений и при наличии безусловных доказательств угрозы международной безопасности. В противном случае мир скатывается к логике сильного, где прав тот, у кого больше авианосцев.
Сегодня именно эта логика вновь даёт о себе знать. И дело даже не в симпатиях или антипатиях к конкретной власти в Тегеране. Можно по-разному относиться к политической системе Ирана. Но принцип суверенитета не бывает избирательным. Если он размывается для одного государства, он становится уязвимым для всех.
Центральная Азия – регион, где понятие суверенитета исторически обреталось непросто. Независимость была получена не так давно по историческим меркам. И потому особенно странно наблюдать, как государства региона, чьи элиты регулярно подчёркивают приверженность невмешательству и территориальной целостности, в критический момент ограничиваются нейтральной формулой, не переходя к более чёткой правовой оценке.
Можно понять осторожность. Регион находится на пересечении интересов крупных держав. Экономические связи с Западом, инвестиции, логистика, финансовые рынки – всё это реальность, которую невозможно игнорировать. Но именно поэтому публичная позиция приобретает особый вес. Она становится сигналом: готовы ли мы защищать универсальные нормы или предпочитаем уклончивость, когда речь идёт о действиях сильных игроков.
История показывает: политика умиротворения редко приносит долгосрочную безопасность. В 1990-е годы многие государства надеялись, что однополярный мир обеспечит стабильность через доминирование одного центра силы. Однако серия военных кампаний – от Балкан до Ближнего Востока – продемонстрировала, что силовое вмешательство часто создаёт новые линии раскола.
Вопрос, который неизбежно возникает: что произойдёт, если подобная логика будет применена к другим регионам? Международные отношения строятся на прецедентах. Если допускается возможность нанесения ударов по руководству суверенного государства без широкой международной санкции, то этот механизм может быть воспроизведён где угодно – под любым предлогом.
Именно поэтому реакция стран Центральной Азии имеет значение не только для текущей ситуации. Она отражает понимание собственной уязвимости в глобальной системе координат. Регион традиционно выступает за многовекторность и баланс интересов. Но баланс невозможен без принципиальности.
Можно осуждать риторику радикалов, можно критиковать действия Тегерана в региональной политике, можно выступать за деэскалацию. Но деэскалация начинается с признания того, что силовые методы решения политических проблем ведут к расширению конфликта, а не к его завершению.
Сегодняшняя формула «обеспокоенности» – это язык осторожной дипломатии. Возможно, она продиктована прагматизмом. Возможно, расчётом на сохранение манёвра. Однако общество вправе ожидать от своих государств не только расчёта, но и ценностной позиции, особенно когда речь идёт о гибели мирных людей.
В конечном счёте речь идёт не о симпатиях к конкретным лидерам и не о геополитических предпочтениях. Речь идёт о том, останется ли международная система пространством правил или окончательно превратится в арену силы. И если государства среднего и малого масштаба не будут настаивать на соблюдении этих правил, то однажды они могут обнаружить, что правила переписаны без их участия.
Мир действительно велик и многогранен. В нём существуют разные политические системы, разные модели развития, разные цивилизационные коды. Но он становится опасно однородным, когда решения о войне и мире принимаются в узком кругу и реализуются без широкого международного консенсуса.
И, пожалуй, главный вопрос – не в том, достаточно ли резкой была реакция МИД. Главный вопрос – способны ли государства нашего региона выработать коллективную позицию, основанную на защите международного права, а не на страхе потерять благосклонность сильных мира сего. Потому что уважение к суверенитету начинается с готовности защищать его универсальность – для всех, а не выборочно.
Именно в этом измерении сегодняшняя «сдержанная обеспокоенность» превращается из дипломатической формулы в симптом более глубокой дилеммы: как сохранить баланс между прагматизмом и принципом. Ответ на этот вопрос во многом определит место региона в формирующейся архитектуре нового мирового порядка.
Сергей Ежков