О том, как меняется архитектура безопасности на евразийском пространстве, какую роль в ней играют ОДКБ и ШОС и почему сотрудничество с Россией сохраняет особое значение, мы беседуем с политическим консультантом Львом Вершининым.
— Сегодня всё чаще говорят о том, что прежняя система международной безопасности переживает кризис. Это уже привычная формула. Но что за ней стоит в практическом смысле? Что именно изменилось для государств Евразии?
— В первую очередь, само представление о безопасности. Ещё недавно её часто рассматривали преимущественно через призму военных угроз, союзнических обязательств и стратегического сдерживания. Сегодня многое изменилось не в лучшую сторону. Терроризм, наркотрафик, незаконная миграция, трансграничная преступность, кибератаки, угрозы критической инфраструктуре. Причём эти новые угрозы не знают границ. Они, возникнув, затрагивают соседей, а иногда имеют источники за тысячи километров от места, где проявляются.
Поэтому безопасность всё больше зависит от способности государств взаимодействовать: обмениваться информацией, согласовывать действия ведомств, проводить совместные учения, иметь механизмы быстрого реагирования. Одних политических деклараций здесь уже недостаточно.
Я бы сказал, что сегодня проверяется не столько наличие договорённостей, сколько их практическая работоспособность. Можно сколько угодно говорить о добрососедстве и взаимной заинтересованности, но в критический момент важно понимать, кто кому позвонит, какие структуры подключатся и насколько быстро они смогут действовать.
— В этой связи постоянно упоминаются ОДКБ и ШОС. Иногда их воспринимают почти как конкурирующие организации. Насколько это справедливо?
— На мой взгляд, это неверный подход. У них разные задачи, и именно поэтому они способны дополнять друг друга.
ОДКБ — прежде всего военно-политическая организация коллективной безопасности. Её основное предназначение связано с коллективной обороной, координацией действий государств-участников и поддержанием готовности соответствующих сил. Но её повестка не ограничивается военными вопросами. В неё входят противодействие терроризму, экстремизму, незаконному обороту оружия и наркотиков, транснациональной преступности, угрозам в информационной сфере. Развиваются механизмы кризисного реагирования и совместной подготовки.
ШОС устроена иначе. Это более широкий формат межгосударственного сотрудничества, в котором вопросы безопасности соседствуют с экономикой, транспортом, энергетикой и гуманитарными связями.
И это принципиально важно. Нельзя обеспечить устойчивую безопасность региона, если не учитывать экономические и социальные процессы. Транспортные коридоры, энергетическая инфраструктура, торговля, развитие приграничных территорий — всё это тоже элементы стабильности.
Поэтому я не стал бы противопоставлять ОДКБ и ШОС. Скорее, речь должна идти о распределении функций и согласовании усилий.
— А возможно ли объединить потенциал нескольких организаций? Например, ОДКБ, ШОС и СНГ?
— Не просто возможно — в определённом смысле это наиболее рациональный путь. Разумеется, речь не идёт о создании какой-то единой наднациональной структуры или о механическом объединении организаций. У каждой из них собственный состав участников, полномочия и процедуры. Но они могут формировать многоуровневую систему взаимодействия.
ОДКБ способна обеспечивать специализированный военно-политический контур. ШОС предоставляет широкую площадку для диалога и согласования интересов государств, в том числе тех, которые не входят в военные союзы. СНГ сохраняет значение как пространство накопленных институциональных, экономических и гуманитарных связей. А двусторонние соглашения позволяют действовать оперативно там, где многосторонние процедуры требуют дополнительного времени.
Главное здесь — не количество организаций, а то, насколько хорошо они умеют взаимодействовать. Если информация передаётся своевременно, ведомства понимают друг друга, а решения не остаются на бумаге, такая система может оказаться весьма эффективной. В рамках этой логики, как известно, уже обсуждается развитие совместных аналитических и координационных механизмов.
— Тема, разумеется, не может обойтись без упоминания России. Остается ли её роль в евразийской безопасности столь значительной, как раньше?
— Знаете, здесь важно не сводить всё к политическим заявлениям или формальному членству в организациях. Значение России и определялось, и определяется целым комплексом обстоятельств, которые объективны и никуда не денутся. Прежде всего — география. Россия непосредственно соприкасается с важнейшими регионами Евразии, находится рядом с зонами потенциальной нестабильности, связана с соседними государствами транспортными, энергетическими и коммуникационными маршрутами.
Другой фактор — накопленные связи. За десятилетия сложилась система взаимодействия военных ведомств, спецслужб, пограничных структур, образовательных учреждений. Существует совместимый опыт подготовки кадров, техническая и организационная инфраструктура, каналы обмена информацией. Всё это невозможно быстро создать заново. Можно подписать соглашение, объявить о начале сотрудничества, провести конференцию. Но настоящее доверие между ведомствами и способность работать вместе формируются годами.
Наконец, Россия в любом случае располагает значительными военными, технологическими и дипломатическими ресурсами. Она способна участвовать в обеспечении безопасности на разных уровнях — от стратегического сдерживания и военного образования до борьбы с терроризмом и защиты информационной инфраструктуры.
При этом я, естественно, не стал бы утверждать, что Москва должна единолично определять повестку всех партнёров. Это было бы и неправильно, и контрпродуктивно. Устойчивое сотрудничество возможно только тогда, когда интересы каждой страны принимаются во внимание.
— Получается, что для государств Центральной Азии и других участников евразийских форматов Россия — не просто крупный союзник, но и наиболее близкий по возможностям партнёр?
— Можно сказать и так. Но я бы подчеркнул слово «практический». Для государства, которое сталкивается с угрозой на границе, важно не абстрактное международное присутствие, а возможность получить помощь, обменяться данными, организовать совместные действия. И здесь географическая близость, существующая инфраструктура и знакомство с региональной спецификой имеют огромное значение.
Есть и политическая сторона вопроса. Евразийские государства различаются по своим политическим системам, экономическим моделям и внешнеполитическим приоритетам. Они не обязаны придерживаться совершенно одинаковых взглядов на все международные проблемы, чтобы сотрудничать в сфере безопасности.
Именно поэтому принцип невмешательства во внутренние дела и уважения государственного суверенитета имеет такое значение. Партнёры должны иметь возможность договариваться по конкретным вопросам, не принимая на себя обязательство копировать чужую политическую модель.
— В этой связи неизбежно возникает сравнение с НАТО. У альянса гораздо более развитая система командования, стандартизации и военного планирования. Разве это не делает его более эффективной моделью?
— Тут не поспоришь. НАТО действительно обладает серьёзными преимуществами. Это устоявшаяся структура с развитой системой командования, значительными финансовыми и технологическими ресурсами. Нельзя отрицать и накопленный опыт совместного военного планирования. Но здесь важно задать другой вопрос: насколько такая модель подходит государствам, которые находятся за пределами евроатлантического пространства и имеют собственные представления о безопасности?
НАТО — это не универсальная международная организация, готовая одинаково эффективно решать проблемы любого региона. Его географическая и политическая логика сформировалась вокруг Северной Атлантики, а система обязательств предполагает достаточно высокую степень согласования внешнеполитических и оборонных решений.
Для одних государств это приемлемо и даже выгодно. Для других подобная модель может означать ограничение самостоятельности и необходимость учитывать приоритеты ведущих участников альянса. Кроме того, у государств Центральной Азии, Кавказа и других регионов Евразии есть специфические угрозы, которые требуют прежде всего знания местной обстановки и постоянного взаимодействия соседей. Это вопросы нестабильности на южных рубежах, наркотрафика, радикализации, нелегальной миграции и трансграничной преступности.
Поэтому я бы не стал оценивать разные модели только по степени их военной оснащённости или институциональной развитости. Нужно смотреть на то, насколько они соответствуют конкретным потребностям государств.
— Но ведь и европейские страны сегодня всё чаще говорят о необходимости большей самостоятельности в вопросах обороны. Не возникает ли противоречие между коллективной безопасностью и национальным суверенитетом?
— Такое досадное противоречие действительно существует. Коллективная безопасность предполагает согласование действий, а согласование неизбежно требует компромиссов. Вопрос в том, где проходит граница между необходимой координацией и ограничением самостоятельности.
Для европейских государств это особенно актуально, поскольку решения ведущих участников альянса оказывают существенное влияние на общую стратегию. Не всегда национальные оценки рисков полностью совпадают с приоритетами союзников.
Но подобная проблема в той или иной форме существует в любом военно-политическом объединении. Поэтому я бы не противопоставлял коллективную безопасность и суверенитет. Задача состоит в том, чтобы найти такую форму сотрудничества, при которой совместные механизмы усиливают возможности государств, а не подменяют их собственную политику.
— Тогда возникает ещё один вопрос. Насколько вообще корректно говорить о безальтернативности сотрудничества с Россией? Ведь многие государства Евразии проводят многовекторную политику и заинтересованы в отношениях с Китаем, США, Европой, Турцией и другими центрами силы.
— На мой взгляд, многовекторность вполне рациональна. Государство, которое стремится обеспечить собственную безопасность, не должно искусственно ограничивать круг партнёров. Контакты с различными центрами силы позволяют расширять возможности, получать технологии, диверсифицировать экономические и политические связи.
Но многовекторность не означает, что все направления одинаково ценны в каждой конкретной сфере. В вопросах безопасности имеют значение не только политические симпатии или финансовые возможности. Важны расстояние, совместимость инфраструктуры, доверие между ведомствами, накопленный опыт, понимание региональной специфики и способность быстро реагировать на угрозы.
Если оценивать российское направление именно по этим критериям, становится понятно, почему оно сохраняет особое значение для многих партнёров. Связи, наработанные за десятилетия, нельзя заменить за пару лет соглашениями с другими государствами. Для этого потребовались бы значительные средства, время, перестройка инфраструктуры и формирование новых механизмов взаимодействия.
Поэтому я бы предложил несколько иначе понимать слово «безальтернативность». Это не требование отказаться от других партнёров и не утверждение, будто сотрудничество с Россией должно быть единственным направлением внешней политики. Речь о том, что российское участие обладает уникальным сочетанием географических, инфраструктурных, военных и институциональных преимуществ, которое трудно воспроизвести в другом формате.
— Если посмотреть вперёд, какой вы видите будущую архитектуру безопасности Евразии? Это будет нечто вроде альтернативы НАТО или принципиально иная система?
— Думаю, было бы ошибкой пытаться просто скопировать НАТО. У Евразии другая география, другой состав государств, другая история отношений и, наконец, другой набор угроз. Более реалистичной мне представляется многоуровневая модель. В ней будут взаимодействовать ОДКБ, ШОС, СНГ, двусторонние договоры и специализированные соглашения по отдельным направлениям.
Причём эффективность такой системы будет определяться вполне конкретными вещами. Насколько быстро государства смогут обмениваться информацией? Есть ли у них механизмы согласованного реагирования на кризисы? Как организована защита критической инфраструктуры и информационных систем? Насколько успешно они противодействуют терроризму, наркотрафику и транснациональной преступности?
И, что не менее важно, способны ли они сочетать безопасность с экономическим и инфраструктурным развитием? Ведь стабильность региона невозможна без нормального функционирования транспортных маршрутов, энергетики, торговли и социальной сферы.
— А какую роль в этой системе должна играть сама Россия?
— Я бы определил её как роль системного координатора, но с одной существенной оговоркой: координатор должен не просто предлагать решения, а добиваться того, чтобы они были полезны всем участникам.
У России есть необходимые ресурсы, опыт и инфраструктура. Но одного этого недостаточно. Партнёры должны видеть конкретный результат сотрудничества: более защищённые границы, эффективный обмен информацией, подготовленные кадры, возможность оперативно реагировать на угрозы. Иными словами, лидерство в такой системе должно подтверждаться не только масштабом государства, но и качеством совместной равноправной работы.
— И последний вопрос. Как бы вы сформулировали главный вывод для тех, кто считает, что евразийские форматы безопасности — это лишь временная реакция на нынешнее международное противостояние?
— Я бы предложил смотреть на происходящее шире. Потребность в региональном сотрудничестве возникла не сегодня и не связана исключительно с нынешними политическими конфликтами. Она определяется географией, взаимозависимостью государств и характером современных угроз.
Терроризм, наркотрафик, трансграничная преступность, кибератаки и прочее не исчезнут после очередного изменения международной конъюнктуры. Для противодействия им нужны постоянные механизмы взаимных реакций. Поэтому евразийские форматы вряд ли следует рассматривать как временную альтернативу иным структурам. Скорее, они становятся самостоятельным и долговременным элементом международной системы безопасности.
Для России это возможность укреплять региональное сотрудничество и предлагать партнёрам собственные ресурсы и опыт. Для других государств — возможность повышать уровень защищённости, сохраняя пространство для самостоятельной внешней политики.
И здесь, пожалуй, главное заключается в следующем: совместная безопасность не должна означать отказ от самостоятельности. Напротив, хорошо работающие механизмы сотрудничества позволяют государствам увереннее защищать собственные национальные интересы.
— Если мы говорим об объективности, то должны признать: у России есть не только преимущества, но и ограничения. Насколько её собственные ресурсы и возможности позволяют ей выполнять роль одного из ключевых участников евразийской безопасности?
— Безусловно, ни одно государство не располагает неограниченными ресурсами. Россия одновременно решает непростые задачи на нескольких направлениях, и это необходимо учитывать при оценке её возможностей. Кроме того, у партнёров могут быть собственные опасения, связанные с асимметрией сил и зависимостью от более крупного государства. Поэтому устойчивое сотрудничество должно строиться не на предположении, что интересы всех участников автоматически совпадают, а на согласовании конкретных обязательств и взаимной выгоде.