История с очередным повышением цен на сжиженный газ в Узбекистане – это уже не просто очередной эпизод реформирования энергетического рынка. В ней, как в капле воды, отражается отношение государства к собственным гражданам, сложившаяся за последние годы практика принятия экономических решений и, что особенно важно, представление власти о том, какое место в этой системе занимает народ. Судя по всему, ему отводится роль безмолвного плательщика, которому не обязательно объяснять причины происходящего, предоставлять возможность высказать своё мнение или хотя бы попытаться убедить в необходимости очередного ухудшения материального положения. Достаточно принять постановление, опубликовать его и сопроводить привычными рассуждениями о рыночных механизмах, либерализации, социальной защите и адресной помощи нуждающимся.
31 октября 2026 года Кабинет министров принял постановление №602, согласно которому с 15 ноября розничная цена сжиженного газа для населения повышается с 2000 до 5000 сумов за килограмм. Иными словами, стоимость топлива увеличивается в 2,5 раза. Для семей, не имеющих доступа к магистральному газу и вынужденных пользоваться баллонным топливом для бытовых нужд, это не отвлечённая экономическая категория, а вполне конкретное увеличение повседневных расходов. Причём речь идёт о людях, среди которых немало жителей сельской местности, пенсионеров и семей с невысокими доходами.
Правительственное объяснение традиционно строится вокруг необходимости перехода к рыночным механизмам. Для обеспечения поставок создаётся специализированный оператор LPG-Trade при участии АО «Худудгазтаъминот», устанавливаются предельные расходы на доставку, а разницу между фактической рыночной стоимостью газа и установленной для населения ценой предполагается покрывать из государственного бюджета. До мая следующего года власть намерена проанализировать рынок и подготовить предложения по дальнейшей либерализации цен.
Всё это может выглядеть вполне убедительно в кабинетных документах, особенно если рассматривать экономику исключительно как совокупность формул, балансов и расчётных показателей. Но за этими формулами почему-то постоянно теряется человек, ради благополучия которого, согласно официальной риторике, государство и проводит реформы. И возникает закономерный вопрос: почему всякий раз, когда обнаруживается необходимость исправить экономические просчёты, изменить систему субсидирования или приблизить цены к неким рыночным ориентирам, расплачиваться за это прежде всего приходится населению?
Само по себе использование рыночных механизмов не является чем-то предосудительным. Экономика не может бесконечно существовать на искусственно поддерживаемых ценах, если такая система приводит к дефициту, неэффективному распределению ресурсов и накоплению бюджетных обязательств. Однако либерализация не должна превращаться в универсальное оправдание любого повышения тарифов и цен. Рынок предполагает не только свободу ценообразования, но и конкуренцию, прозрачность, ответственность участников, защиту потребителя и наличие работающих механизмов общественного контроля. Если же государство сохраняет за собой возможность единолично определять правила игры, а гражданину оставляет лишь обязанность оплачивать последствия принятых решений, то называть происходящее полноценной рыночной реформой по меньшей мере необоснованно.
Особенно показательно, что подобные решения в Узбекистане фактически не обсуждаются с населением. Людей ставят перед свершившимся фактом, после чего начинается разъяснительная кампания, призванная убедить их в правильности уже принятого решения. Это принципиально разные вещи. Общественное обсуждение предполагает возможность повлиять на содержание документа, предложить альтернативу, потребовать расчётов, указать на последствия для отдельных категорий граждан. Разъяснение же после принятия решения означает, что мнение людей уже никого не интересует: им предлагают ознакомиться с тем, что за них решили.
Именно здесь проходит граница между государством, которое считает граждан полноправными участниками общественной жизни, и административной системой, воспринимающей население преимущественно как объект управления.
В данном случае особенно красноречивым выглядит раздел постановления, посвящённый социальной поддержке. Власть предусмотрела компенсацию в размере 3000 сумов за каждый приобретённый килограмм сжиженного газа, но не более чем за 20 кг в месяц. Таким образом, максимальная выплата составит 60 тысяч сумов. Согласитесь, смешно. Оно и понятно: сытый голодного не разумеет.
Посмотрим, что это означает на практике. Раньше 20 кг газа обходились семье в 40 тысяч сумов, теперь их стоимость составит 100 тысяч. Для тех, кто получит максимальную компенсацию, расходы после возврата денег действительно могут остаться на прежнем уровне – 40 тысяч сумов. Но это относится исключительно к установленным категориям получателей и только в пределах предусмотренного объёма. Все остальные потребители будут платить в 2,5 раза больше. А если нуждающаяся семья израсходует свыше 20 кг, каждый следующий килограмм обойдётся ей уже по полной стоимости.
Кто-нибудь из тех, кто готовил документ, знает, на какой период хватит этих 20 кг? Для тех, кто не в курсе, скажем — максимум на неделю, при самом удачном раскладе.
Иными словами, государство сначала устанавливает существенно более высокую цену, а затем обещает частично компенсировать её отдельным категориям граждан. Причём максимальная помощь ограничена суммой, которую трудно назвать серьёзной социальной защитой в условиях постоянного роста расходов на продукты питания, коммунальные услуги, лекарства и транспорт. 60 тысяч сумов в месяц – это не те деньги, ради которых можно с уверенностью заявлять о решении проблемы материальной доступности топлива. Это скорее символический жест, позволяющий снабдить непопулярное решение социально привлекательной упаковкой.
Есть и другая сторона вопроса. Почему поддержка предоставляется только после покупки газа? Для семьи, испытывающей недостаток средств, даже необходимость сначала заплатить повышенную цену, а потом дождаться компенсации может стать дополнительной проблемой. Не говоря уже о том, что далеко не все действительно нуждающиеся граждане легко ориентируются в электронных системах, социальных реестрах и процедурах подтверждения расходов. Государство, которое требует от человека самостоятельно доказывать нуждаемость и собирать подтверждения для получения небольшой выплаты, почему-то не проявляет сопоставимой настойчивости, когда речь идёт о необходимости обосновать перед этим же человеком очередное повышение цен.
Впрочем, проблема гораздо шире конкретного постановления. За последние годы в Узбекистане сформировалась устойчивая практика, при которой увеличение стоимости жизненно необходимых услуг и ресурсов преподносится как неизбежное следствие реформ. Электроэнергия, природный газ, коммунальные услуги, общественный транспорт – практически всякий раз гражданам объясняют, что прежняя система была экономически неэффективной, что государство больше не может нести соответствующее бремя и что переход к новым ценам необходим для устойчивого развития. При этом почти никогда не ставится вопрос о том, почему население должно оплачивать не только объективные экономические изменения, но и последствия многолетних управленческих ошибок, неэффективного расходования средств, недостатка инвестиций и отсутствия должного контроля за государственными структурами.
Достаточно вспомнить повышение тарифов на электричество и природный газ в мае 2024 года, когда базовая стоимость электроэнергии для населения выросла более чем на 50%, а природного газа – более чем на 70%. В мае 2025 года последовал очередной пересмотр, причём увеличение коснулось и базовых тарифов, и стоимости потребления сверх социальных норм. В 2026 году механизм ежегодного пересмотра цен продолжил действовать. Таким образом, речь идёт не о единичном решении, а о последовательной политике переноса всё большей части расходов на плечи потребителей.
При этом власть предпочитает не замечать очевидного противоречия: если экономическая реформа действительно проводится в интересах общества, то почему общество узнаёт о её последствиях преимущественно из уже подписанных документов? Власть, по всей видимости, считает, что достаточно объяснить людям, почему они должны платить больше, и вопрос будет исчерпан. Но объяснение не заменяет согласия, а публикация документа не является доказательством его общественной приемлемости.
В контексте изложенного необходимо сказать и о том, что в Казахстане и Кыргызстане чиновники вынуждены учитывать не только экономические выкладки, но и вполне реальную реакцию граждан. Там общественное недовольство способно стать фактором, который заставляет власть пересматривать даже уже принятые решения. Разумеется, это не означает, что Казахстан или Кыргызстан являются образцами безупречного народовластия, а их политические системы свободны от авторитарных тенденций. Однако опыт этих стран показывает, что население способна выступать самостоятельной политической силой, с мнением которой власти приходится считаться.
К примеру, в августе 2026 года жители Алматинской области Казахстана выступили против увеличения тарифа на природный газ почти на 48%, потребовав пересмотра решения и независимого аудита формирования цены. Недовольство получило публичное выражение, в частности в форме петиции, адресованной правительству и Министерству энергетики.
Но наиболее известный пример того, как массовая реакция заставляет власть отступать, случился в январе 2022 года. Тогда причиной выступлений в Мангистауской области стало резкое подорожание автомобильного сжиженного газа: с 60 до 120 тенге за литр. Для тех, кто забыл, напомним: первые акции начались в Жанаозене, затем протесты распространились на Актау и другие населённые пункты. Люди не приняли объяснений чиновников о переходе к биржевым механизмам и потребовали вернуть прежнюю стоимость топлива. Власти сначала пытались ограничиться частичным снижением цены, однако протестующие не согласились на предложенные 85-90 тенге. В итоге правительственная комиссия объявила о снижении цены до 50 тенге за литр в Мангистауской области, а президент поручил ввести временное государственное регулирование.
В этом, собственно, и заключается принципиальная разница между обществом, реализующим механизмы коллективного выражения своей позиции, и населением, которому предлагается исключительно терпеть и приспосабливаться. В Казахстане чиновники хорошо усвоили, что даже экономическое решение, принятое без должного учёта общественных настроений, может обернуться серьёзным политическим кризисом. Поэтому им приходится думать не только о том, насколько выгодно государству очередное изменение тарифов, но и о том, как оно будет воспринято гражданами.
Казахстанский опыт, безусловно, не следует идеализировать. Но он демонстрирует простую и очевидную истину: власть, не желающая слышать людей в спокойное время, рискует услышать их тогда, когда недовольство уже невозможно игнорировать.
В Кыргызстане подобная общественная чувствительность имеет ещё более продолжительную политическую историю. За годы независимости страна пережила несколько масштабных кризисов власти. За этим стоит не только политическая борьба отдельных группировок, но и укоренившееся представление о том, что власть не является пожизненной собственностью правителя и его окружения. Общество этой страны неоднократно демонстрировало способность требовать перемен и добиваться ухода руководителей, утративших общественное доверие.
Речь идёт прежде всего о политических отношениях между государством и обществом, о том, насколько граждане способны влиять на решения, затрагивающие их повседневную жизнь, и насколько чиновники понимают, что государственная власть не даёт им права распоряжаться судьбами людей без оглядки на их интересы.
Узбекистан же за последние десять лет, несмотря на громкие заявления о модернизации и открытости, всё заметнее движется в противоположном направлении. Внешне меняются названия ведомств, создаются новые институты, принимаются стратегии и программы, регулярно звучат обещания поставить человека в центр государственной политики. Но за этой декоративной модернизацией сохраняется весьма архаичная модель отношений, в которой чиновник по-прежнему воспринимает себя не столько слугой народа, сколько его властителем.
И если раньше подобные отношения можно было объяснять инерцией советской административной системы, то теперь они приобретают черты своеобразного возрождения феодализма, дополненного современными средствами контроля и административного давления. Народ в этой конструкции должен быть благодарен за то, что ему предоставляют возможность работать и время от времени получать символическую помощь из государственного бюджета. А когда он пытается напомнить о собственных правах, ему быстро объясняют границы дозволенного.
Выражение «феодализм с элементами рабовладения» может показаться чрезмерно резким, но оно достаточно точно передаёт внутреннее ощущение, возникающее у граждан, когда их интересы систематически приносятся в жертву административному произволу. Все это очень напоминает сословную систему, в которой права и возможности определяются близостью к власти.
В такой обстановке трудно ожидать, что граждане будут массово и открыто выражать недовольство очередным повышением цен. Люди прекрасно понимают, что публичная защита своих интересов может обернуться неприятностями, а попытка организовать коллективное выступление – административным или уголовным преследованием.
Опыт соседних государств показывает, что общество, даже сталкиваясь с серьёзными экономическими трудностями, способно напоминать власти о её ответственности. Узбекистану же предстоит решить гораздо более фундаментальную задачу – восстановить нормальные отношения между государством и гражданином, при которых последний перестанет быть просителем, а первый наконец осознает, что его полномочия имеют предел.
Пока же вместо обещанного народовластия мы наблюдаем постепенное укрепление административной вертикали, в которой мнение населения имеет значение лишь тогда, когда требуется продемонстрировать поддержку очередной инициативы. И если эта тенденция продолжится, разговоры о человеке как высшей ценности так и останутся красивыми формулами, не имеющими отношения к повседневной жизни большинства граждан.
И еще одно важное обстоятельство, о котором стоит упомянуть непременно. По оценкам аналитиков, за минувшие десять лет общество Узбекистана прошло три стадии восприятия действий власти: надежда, разочарование, раздражение. Каковой станет четвертая – предугадать не так сложно…
Александр Иванов