В содержании государственного визита президента России В. Путина в Казахстан, состоявшегося 27 мая 2026 г., помимо традиционного подведения итогов двустороннего сотрудничества, особое место занимает попытка осмыслить российско-казахстанские связи, зафиксировать их доктринальный базис и стратегически определить логику долгосрочных действий. Это важно, поскольку при всем многообразии позитивных аспектов в отношениях двух стран сохраняются и проблемы — как и в отношениях со всеми другими государствами Центральной Азии. Подобная программная фиксация выглядит особенно значимой в условиях нынешней международной турбулентности.
С момента своего возникновения в 1991 г. включенные в географическое пространство, соседствующее с существенно превосходящими по мощи мировыми и региональными центрами силы, имеющими собственные интересы в регионе, элиты государств Центральной Азии стали почти экзистенциально опасаться того, что их уязвимости могут быть использованы этими центрами. В первую очередь это относилось к России. Впрочем, спустя три с половиной десятилетия нужно отметить, что «восприятие России как угрозы в обществах Киргизии, Таджикистане, Туркменистане и Узбекистане скорее не срабатывает. Этот нарратив постоянно присутствует, конечно, в неофициальных дискурсах, но только в Казахстане, имеющем с Россией и протяженную общую границу».
Французские учёные, специализирующиеся на изучении постсоветского пространства, Центральной Азии и международных отношений М. Ларюэль и С. Пейруз, отмечают: «…хотя лидеры государств ЦА не были в восторге от распада СССР, Россия не заняла однозначно почетного места в их новой национальной идентичности. Более того, в первой половине 1990-х гг. власти стран этого региона не раз декларировали желание порвать с советским наследием, что было вполне естественно для государств, находящихся в процессе поиска своей национальной идентичности и самостоятельного выхода на международную арену. Желание вырваться из-под «заботливой» опеки Москвы, настороженность к российским шагам, а также прагматические геополитические и геоэкономические расчеты привели к тому, что страны региона начали формировать свою политику в отрыве от России, вне ее стратегических интересов». Впрочем, предлагая в целом верную оценку, авторы избегают рассмотрения, например, потенциально негативных последствий такой политики с точки зрения интересов самих стран Центральной Азии.
Основанные на несколько отличающихся друг от друга концептах — туркменский «позитивный нейтралитет», таджикская «политика открытых дверей», узбекская «многоплановость внешней политики» и т.д., — но имманентно тождественных друг другу, такие модели внешней политики не обязательно служат залогом реальной диверсификации контактов и сотрудничества с внешним миром. По совокупному анализу любого из международных и региональных аспектов существования и развития любой из центральноазиатских стран Россия и, с 2000-х гг., Китай остаются жизненно важными партнерами для стран региона. Налицо и тенденция роста их значимости для долгосрочного развития и стабильности в регионе.
Центральная Азия в настоящее время располагается вроде бы вне ареалов основных значимых конфликтов, но вместе с тем заметно, что внимание к региону со стороны главных глобальных противоборствующих субъектов повысилось. Вряд ли пока стоит его преувеличивать, но учитывать необходимо постоянно. Алогичность, все чаще проявляющаяся в современных международных отношениях, способна только ускорять использование сценариев «форсируемой конфликтогенности» на основе существующих в странах Центральной Азии внутренних конфликтогенных потенциалов. Управляемые конфликты — одна из наиболее заметных характеристик современных гибридных войн. Свежим ярким примером подобного можно считать применение США и Израилем «майданных» технологий с целью дестабилизировать внутреннюю ситуацию в Иране. Однако пока во внешней политике государств Центральной Азии продолжается все то, что происходило в течение всей постсоветской эпохи, — реактивное маневрирование, ситуативное или тактическое реагирование.
За временными рамками кризисов многовекторность можно считать нормальным состоянием молодых государств, играющих на противоречиях между внешними центрами силы. Парадигма многовекторности была и, пожалуй, пока остается удобной для государств Центральной Азии как способ ситуативно и зачастую достаточно успешно извлекать те или иные выгоды от маневра между крупными игроками. Сомнения вызывает скорее потенциальная долгосрочность ее реализации.
Таким образом, аффектированное стремление утвердить собственный суверенитет по отношению прежде всего по отношению к России — константа в поведении центральноазиатских элит. Хотя, конечно, подобное устремление формируется под воздействием большого ряда факторов. В отличие от других союзных республик СССР, в республиках Средней Азии и в Казахстане отсутствовали какие-либо признаки, позволявшие утверждать о стремлении к независимости. Достаточно вспомнить рефлекторную реакцию на «беловежские соглашения» экстренно собравшихся 13 декабря 1991 г. в Ашхабаде руководителей пяти республик: «… стремление лидеров Республики Беларусь, РСФСР и Украины создать на месте ранее бесправных республик объединенные в содружество независимые правовые государства воспринимается нами с пониманием… Однако соглашение об этом стало для нас неожиданностью». Элиты пяти республик региона были просто поставлены перед свершившимся фактом, но обнаружившаяся возможность обладать властью и контролем над основными ресурсами нивелировала риски произошедших тогда изменений, заодно надолго сохранив и определенные незакрытые гештальты, связанные с прежней подчиненностью союзному центру.
Сегодняшняя высокая волатильность конфликтогенных обстоятельств внутри региона и в каждой стране в отдельности накладывается на общую неустойчивость существующей окружающей архитектуры безопасности, оказывающей воздействие на Центральную Азию при отсутствии таковой архитектуры собственной, региональной. Здесь интересно упомянуть мнение, согласно которому «с точки зрения теории регионального комплекса безопасности Центральная Азия — неструктурированный регион безопасности или мини-комплекс, выполняющий функцию изолятора между соседними комплексами. При этом она же выступает периферией современной системы международных отношений, в которой интересы великих держав не проявлены и, соответственно, не пересекаются в значительной степени. Данная ситуация может претерпеть изменения в случае смены режима в одной или нескольких странах Центральной Азии с участием одной из великих или региональных держав». Можно оспорить тезис о том, что в регионе «интересы великих держав не проявлены», но в остальном этот вывод подтверждается развитием событий, особенно к настоящему времени.
С началом прямого противостояния России и стран Запада отношения Москвы со странами Центральной Азии оказались в условиях динамично распадающейся однополярной системы мироустройства, сопровождающейся и ростом новых центров силы. Доминирование США в решении вопросов мировой политики все чаще стало давать сбои, но, похоже, не все центральноазиатские элиты быстро пришли к пониманию этого факта. Кроме того, в одночасье отказаться от привычных ориентаций было невозможно в силу уже устоявшихся конфигураций внешних связей. Ситуация со стратегированием в условиях геополитического противостояния усугубилась в феврале 2022 г. и можно сказать, что в столицах региона была взята своего рода пауза, которую пока в основном и получается выдерживать.
Интересным показателем позиций всех государств региона можно считать голосование Центральной Азии по всем резолюциям Генеральной ассамблеи ООН, содержащим антироссийский контент после начала российской СВО на Украине. Представители государств региона при голосовании либо воздерживаются, либо просто отсутствуют. Знаковым можно считать эпизод 1 декабря 2022 г. на встрече глав МИД государств — участников ОБСЕ в Лодзи, когда представитель Туркменистана во время откровенно антироссийского выступления министра иностранных дел Украины покинул зал и вернулся, когда речь украинского представителя была закончена. Возможно, дипломат нейтрального Туркменистана таким образом просто попытался дистанцироваться от темы конфликта в целом.
Такая осторожность представителей стран Центральной Азии носила и продолжает носить тактический характер, служит просто рефлексией по поводу текущей ситуации. Вместе с тем нельзя исключать, что структурные проблемы в странах региона — как внутристранового, так и внешнеполитического свойства — все равно могут выйти на поверхность и рано или поздно привести к повторению ситуаций, аналогичных, например, январским событиям 2022 г. в Казахстане, когда только помощь ОДКБ позволила казахстанскому обществу не скатиться к гражданской войне. Астана в этом плане наиболее специфична: руководству страны нужно было вырабатывать позицию по отношению к российской СВО на Украине в условиях сохраняющейся внутренней неопределенности, на фоне собственного кризиса. Важно и то, что в результате событий января 2022 г. был разрушен образ Казахстана как страны с успешной экономикой и эффективной политической системой. Последовавшая за началом российской операции на Украине со стороны Астаны публичная риторика в отношении Москвы и международной ситуации тесно связана с тем репутационным ущербом, который понес Казахстан в январе 2022 г. Естественно, что возникновение каких-то аналогов тем событиям в любой из стран региона может быть использовано и противниками России с целью вовлечения ее в новый ареал конфликтности.
События вокруг Украины, изменения во внешней политике США и стран Европы в последующем, вся происходящая трансформация международных отношений в мире в целом были восприняты политическими элитами в Центральной Азии противоречиво. Санкционная война, ведущаяся против России, быстро создала вполне осязаемые эффекты для экономик стран региона. В определенной мере по отдельным направлениям этому содействовала и возросшая проактивность российской политики в регионе. Но одновременная готовность находиться в русле политики сразу всех мировых центров зачастую просто нивелирует возможности реализации своих подлинных национальных интересов.
Уже позже осмысление происходящих процессов диктовалось и действиями США в разных регионах мира (и Израиля в отношении сектора Газа и Ирана). Отдельным примером, достойным изучения, стали и события в Иране и вокруг него в 2025–2026 гг. В поведении региональных элит, судя по их поведению, не возникло всеобъемлющего, системного понимания масштаба и всеобщности перемен, произошедших в мире. Можно долго и много рассуждать о статусе «средних держав» или о своей растущей роли в мире, но ни одна из стран региона не оказалась способна дать самостоятельную оценку событиям в этой стране, находящейся непосредственно по соседству.
Парадигма многовекторности не стратегична — это скорее тактика, посредством которой пока остается возможным ситуативно извлекать те или иные выгоды от маневров крупных игроков. Мировая история знает примеры и довольно долгосрочных измерений успеха подобного курса — такова, например, политика Турции. Но когда-то подобная тактика работала и во внешней политике Украины, а достигла она в итоге прямо противоположного результата, поставив под вопрос само существование украинского государства. Реализация странами Центральной Азии принципа многовекторности, лежащего в основе внешнеполитических концепций, становится все более сложной, и возникающие конфликты интересов требуют все чаще не уклончивых, паллиативных, а вполне однозначных решений.
Еще в 2001 г. К.-Ж.К. Токаев, в то время — премьер-министр РК, писал: «…Центральная Азия в силу объективных обстоятельств занимает ключевое место в системе складывающихся международных противоречий, которые будут определять содержание мировой политики в ближайшем десятилетии. Это делает Казахстан достаточно уязвимым во внешнеполитическом плане. Вполне вероятно, что в сложившихся геополитических условиях Республике Казахстан в ближайшей перспективе будет предложено (причем представителями взаимоисключающих позиций) окончательно определиться со своими внешнеполитическими приоритетами и стратегическими союзниками». Этот прогноз серьезно опережал время, проецируясь на происходящие в настоящее время процессы применительно ко всем странам региона.
Однако весь комплекс зависимости от США и западных стран, созданный казахстанской стороной к 2000-м гг., представляется и к середине 2020-х гг. для казахстанского руководства жизненно важным. Это обстоятельство во многом отягощено и непростыми внутриполитическими процессами, состоянием сформировавшейся элиты, как и самой моделью экономического и социально-политического развития Казахстана. Экономика республики основывается на включенности в западные рынки, отказ от которых представляется невозможным. Но еще более невозможно и сокращение жизненно необходимого и не имеющего альтернатив взаимодействия с Россией, как и ограничение все более динамично растущего влияния КНР.
В любом случае, риски утраты международного доверия, возникновения острых конфликтов интересов, давления со стороны разнонаправленных внешних центров, дипломатические кризисы — лишь часть вероятных последствий, только усугубляемых современной международной турбулентностью. Российская сторона с пониманием относится к внешнеполитическим практикам партнеров в Центральной Азии. Ни в краткосрочной перспективе, ни в стратегической Москва не заинтересована в том, чтобы какая-то из этих стран стала объектом западных санкций или, более того, гибридной войны на южном участке российского периметра. Однако многовекторность внешней политики — все-таки уходящая парадигма.
Происходящее обновление полярности мира, формирование новой международной иерархии носят острый характер, и государства Центральной Азии могут столкнуться со столь же острой необходимостью и артикулировать, и реализовывать собственные внешнеполитические приоритеты, адресуя их конкретно тому или иному из нескольких растущих мировых полюсов, которые, в свою очередь, будут вовлекать в сферы своего влияния малые страны. Рассматриваемые более широко реалии трансформирующейся мировой системы международных отношений будут и далее сокращать поле возможного внешнеполитического маневрирования для всех политических элит в мире, включая и центральноазиатские.
Александр Князев, д.и.н., ведущий научный сотрудник ИМИ МГИМО МИД России