Центральная Азия привыкла считать горы экономическим активом. Они дают воду, электроэнергию, пастбища, полезные ископаемые, туристические маршруты и пространство для транспортных коридоров. Но тот же рельеф ежегодно формирует счет, который государства региона вынуждены оплачивать в виде разрушенных дорог, поврежденных линий электропередачи, перекрытых перевалов, селевых потоков, лавин и оползней. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан имеют совершенно разную площадь горных территорий и структуру экономики, однако проблема для них общая: чем интенсивнее осваиваются горы, тем дороже становится их защита.
Современная противолавинная галерея, селезадерживающая плотина или система мониторинга склона — это уже не вспомогательная инфраструктура, а такой же элемент экономики, как мост, тоннель или подстанция. Стоимость защиты одного опасного участка может начинаться с нескольких сотен тысяч долларов и доходить до десятков миллионов. Комплексная защита крупной горной долины, города или транспортного коридора способна потребовать $50–200 млн, а иногда значительно больше. Если же считать потребности Центральной Азии не отдельными объектами, а системой на десятилетия вперед, речь идет уже о миллиардах долларов.
Особенность региона состоит в масштабе потенциального воздействия. Тянь-Шань и Памир занимают огромную часть Кыргызстана и Таджикистана, горные территории определяют жизнь востока и юго-востока Казахстана, а густонаселенные районы Узбекистана непосредственно соприкасаются с горными системами Западного Тянь-Шаня и Гиссаро-Алая. Здесь опасное природное явление редко остается исключительно природным. Лавина, сошедшая на необитаемый склон, почти ничего не стоит экономике. Та же лавина на автомобильной дороге превращается в расходы дорожных служб, остановку движения грузовиков, нарушение поставок топлива и продовольствия, потерю туристического потока и риск человеческих жертв. Сель в долине без инфраструктуры является геологическим процессом. Сель, проходящий через пригород, промышленную площадку или территорию выше гидроэлектростанции, становится финансовым риском. Поэтому стоимость защиты определяется не столько площадью опасной территории, сколько стоимостью расположенных на ней активов. Один километр дороги на стратегическом направлении может быть экономически важнее десятков квадратных километров незаселенной горной местности.
Наиболее наглядный пример — транспорт. Горная дорога требует значительно больше защитной инфраструктуры, чем равнинная. Простейшие меры — водоотвод, укрепление откосов, подпорные стены, сетки от камнепадов — могут стоить от сотен тысяч до нескольких миллионов долларов на участок. Более сложные решения резко увеличивают цену. Противолавинная галерея представляет собой фактически железобетонный тоннель, открытый с одной стороны или полностью закрывающий дорогу от снежного потока. В зависимости от рельефа, длины, геологии и транспортной нагрузки километр подобного сооружения может стоить десятки миллионов долларов. Защитить 5–10 наиболее опасных километров трассы иногда оказывается сопоставимо по стоимости со строительством полноценной новой дороги на равнине. Но альтернатива также имеет цену. Закрытый на несколько суток перевал означает простой грузового транспорта, дополнительные расходы на топливо, нарушение графиков торговли и снижение надежности всего транспортного коридора. Для стран без выхода к морю надежность маршрута является не удобством, а частью себестоимости внешней торговли.
Сели требуют другого масштаба инженерии. Поток воды, камней и грязи способен двигаться по горному руслу с огромной разрушительной силой, поэтому обычной бетонной стеной его не остановить. Используются селезадерживающие плотины, каскады барьеров, отводные каналы, укрепление русел и специальные накопительные бассейны. Крупная селезащитная плотина может стоить десятки миллионов долларов, а система защиты большого города — сотни миллионов в ценах современных инфраструктурных проектов. Алматы является наиболее очевидным региональным примером того, почему подобные расходы приходится рассматривать стратегически. Город расположен непосредственно у гор, а селевые бассейны находятся выше территории с миллионным населением, дорогой недвижимостью, транспортом и инженерными сетями. В такой ситуации даже сооружение стоимостью $100 млн нельзя оценивать только как бетонную плотину. Оно страхует активы, стоимость которых измеряется миллиардами. В Бишкеке, Душанбе, восточных районах Узбекистана и многочисленных небольших городах принцип тот же, хотя размеры объектов различаются.
Оползни создают еще более сложную экономику. Если траекторию лавины или селевого русла часто можно определить достаточно точно, склон способен двигаться медленно, ускоряться после осадков, землетрясения или хозяйственного вмешательства и вновь стабилизироваться. Поэтому дорогостоящая бетонная конструкция не всегда является первым решением. Необходимы геологические исследования, бурение, датчики смещения, спутниковая интерферометрия, дренаж, анкеровка склонов и постоянное наблюдение. Автоматическая станция мониторинга отдельного участка может стоить десятки тысяч долларов, комплексная система с радарами, геодезическими датчиками, метеостанциями, связью и аналитическим центром — сотни тысяч или миллионы. Для наиболее опасных склонов стоимость инженерной стабилизации способна достигать десятков миллионов долларов. Иногда дешевле перенести дорогу или несколько десятков домов, чем десятилетиями удерживать нестабильный массив. Однако переселение также означает выкуп имущества, строительство коммуникаций и новую социальную инфраструктуру.
Отдельная статья расходов — гидроэнергетика. Для Кыргызстана и Таджикистана горные реки являются основой энергетической системы, а строительство новых ГЭС делает вопрос геологической безопасности еще дороже. Селевой поток или крупный оползень выше водохранилища способен создать волну, заблокировать приток, увеличить количество наносов или повредить подъездные дороги и линии электропередачи. Поэтому вокруг крупных гидроэнергетических объектов приходится контролировать не только плотину, но и десятки километров склонов. На фоне стоимости современной крупной ГЭС, которая может измеряться миллиардами долларов, несколько миллионов на геологический мониторинг выглядят небольшой суммой. Но экономия именно на таких системах способна превратить локальное событие в энергетическую проблему национального масштаба. Один день остановки крупного объекта означает недовыработку электроэнергии, необходимость компенсировать мощности и дополнительные нагрузки на сеть.
Туризм делает эту экономику еще более заметной. Горнолыжные базы, курорты, канатные дороги, гостиницы и туристические поселки концентрируют людей и капитал именно там, где вероятность лавин максимальна. Современный курорт поэтому начинается не с подъемника, а с карты рисков. Снегомерные станции, метеорадары, автоматические датчики, системы контролируемого спуска лавин, защитные сетки и барьеры способны добавить миллионы долларов к стоимости освоения территории. Один комплект стационарной противолавинной инфраструктуры на ограниченном склоне может обходиться в сотни тысяч долларов. Защита большого курортного кластера — уже несколько миллионов или десятки миллионов. Но закрытие курорта после крупной лавины обходится дороже не только владельцу гостиницы. Потери несут рестораны, транспорт, прокат, торговля и местные жители. Для Иссык-Куля, Алматинского горного кластера, Чимгана, Амирсоя, Варзоба и будущих туристических районов Памира природная безопасность постепенно превращается в часть инвестиционной привлекательности.
Самая недооцененная часть расходов — раннее предупреждение. На первый взгляд датчик дождя, камера, автоматический снегомер или сирена стоят несопоставимо меньше плотины. Но эффективная система состоит из тысяч элементов. Необходимо установить станции в труднодоступных районах, обеспечить их электроэнергией и связью, передавать данные круглосуточно, создавать цифровые модели склонов, покупать спутниковые снимки, содержать диспетчерские центры и обучать специалистов. Если условно оснастить 1 000 наиболее опасных участков региона комплексами средней стоимостью $100 тыс., только первоначальные капитальные расходы составят около $100 млн. Если добавить связь, серверную инфраструктуру, беспилотники, радары, спутниковый мониторинг, обслуживание и обновление оборудования, счет быстро приблизится к нескольким сотням миллионов. При этом срок службы электроники значительно меньше срока службы бетонной плотины. Через 7–10 лет значительную часть оборудования придется модернизировать.
Климатические изменения делают расчеты сложнее. Для гор Центральной Азии проблема заключается не только в общем потеплении, но в изменении состояния ледников, снежного покрова, мерзлых грунтов и режима осадков. Склон, который десятилетиями считался устойчивым, может постепенно менять механические свойства. Интенсивные осадки способны за несколько часов дать объем воды, который старая система водоотведения не рассчитывалась принимать. Отступление ледников создает новые озера, а деградация высокогорной мерзлоты ослабляет скальные массивы. Это означает, что защитное сооружение, рассчитанное по статистике XX века, не обязательно соответствует рискам середины XXI века. Инженерная инфраструктура Центральной Азии входит в период, когда ее приходится проектировать не по среднему прошлому, а по более широкому диапазону будущих сценариев.
Если попытаться оценить региональный масштаб, становится понятно, почему несколько крупных проектов проблему не решат. Допустим, модернизация защиты 100 критически важных участков дорог будет в среднем стоить $10 млн на каждый — это уже $1 млрд. Еще 30 крупных селевых бассейнов при средней стоимости комплекса мероприятий $20 млн потребуют $600 млн. Мониторинг 1 000 оползневых и лавиноопасных участков по $100 тыс. даст еще $100 млн. Добавление региональных центров обработки данных, спутникового контроля, метеорологических сетей, техники спасательных служб, модернизации мостов, русел и гидротехнических сооружений легко увеличивает сумму еще на $1–2 млрд. Таким образом, даже очень условная программа первоочередной защиты наиболее ценной инфраструктуры Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана может находиться в диапазоне $3–5 млрд. Если включить долгосрочную реконструкцию дорог, крупные селезащитные сооружения, защиту новых ГЭС, туристических зон и населенных пунктов, горизонт в $10 млрд уже не выглядит чрезмерным. Речь идет не об одном бюджетном цикле, а о программе на 10–20 лет.
При этом главный экономический парадокс состоит в том, что эффективность такой инфраструктуры почти незаметна. Новая автомагистраль создает движение, электростанция производит киловатт-часы, гостиница принимает туристов. Селезащитная плотина в успешный год ничего не производит. Противолавинная галерея не создает грузопоток. Датчик на склоне может десять лет передавать практически одинаковые показатели. Их экономический результат заключается в событии, которое не произошло: дорога не была разрушена, поселок не эвакуировали в последний момент, ГЭС не остановилась, туристы не оказались отрезаны, мост не пришлось строить заново. Именно поэтому расходы на природную безопасность легко откладывать до следующего бюджета. Но по мере роста стоимости инфраструктуры подобная логика становится все дороже.
В ближайшие десятилетия Центральная Азия будет строить новые дороги через горы, ГЭС, линии электропередачи, курорты, логистические коридоры и жилые районы. Каждый миллиард долларов, вложенный в горную экономику, автоматически увеличивает стоимость активов, находящихся под природным риском. Поэтому реальная цена защиты региона от лавин, селей и оползней измеряется уже не стоимостью нескольких дамб или десятков датчиков. Она измеряется стоимостью сохранения экономической активности целых долин. Для Центральной Азии счет действительно может составлять многие миллиарды долларов, но потенциальная стоимость бездействия способна оказаться значительно выше. В горах одна разрушенная дорога иногда отрезает район, один оползень меняет русло реки, один сель уничтожает инфраструктуру, создававшуюся десятилетиями. По мере того как горы становятся пространством большой энергетики, туризма и транзита, защита от природных процессов перестает быть расходом на чрезвычайные ситуации. Она становится ценой нормальной эксплуатации самой экономики.