На всем огромном пространстве, которое когда-либо контролировала Российская империя, Казахстан и Средняя Азия занимают особое место. Украинские и белорусские земли, Прибалтика, Финляндия и Закавказье на разных этапах истории были отвоеваны у могущественных внешних противников, а огромная Сибирь, от Урала до Тихого океана, стала российской в результате колонизационного движения. Иначе было с казахскими степями и оазисами Туркестана — туда Российская империя пришла с цивилизаторской миссией. О том, как в XIX веке эти огромные пространства вошли в состав Российской империи и что из этого получилось, рассказывается в новой книге историка и международника Тимофея Бордачева «Плуг и стремя. Как Восток стал частью политической культуры России». Публикуется отрывок из новой книги.
Меняется положение дел в казахской степи и Средней Азии, меняется и сама Россия. Уже начиная с первой четверти XIX века в Российской империи все больше крепнет убеждение в том, что политика на ближайшем Востоке должна быть более решительной. Способствует этому развивающийся в России новый взгляд на своих восточных соседей.
Теперь «на смену мифа о неисчислимых богатствах Индии, путь к которым лежал через Центральную Азию, постепенно приходило понимание политической, экономической и нравственной отсталости Бухарского эмирата, Хивинского и Кокандского ханств. Развитие восточной торговли России стало теперь связываться с возможностью изменения (модернизации) политического и экономического устройства данных государств» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 318].
Мы видим, таким образом, что важнейшим стимулом для решительного продвижения в оазисы Средней Азии становится внутрироссийское стремление к реформам, возникновение идеи о цивилизаторской миссии России. При этом можно было не сомневаться, что воплощение этих идей на практике будет мало похоже на европейский колониализм, только прикрывавшийся тем, что несет цивилизацию народам Азии и Африки.
Формально политические обоснования были сравнительно одинаковы, однако на практике они отличались, поскольку никто в европейских империях не ставил себе задачу превращения жителей колоний в равноправных собственных граждан — для России она была естественной и стояла с самого начала.
К началу 1830-х годов был уже практически полностью установлен контроль над казахскими ханствами — многолетняя стратегия постепенной интеграции и узнавания таких сложных соседей давала свои результаты. Самым решительным шагом стало принятие в 1822 году Степного уложения, окончательно ликвидировавшего основу внутренней автономии в лице власти султанов [Бекмаханов Е.Б. Казахстан в 20-40‑е годы XIX века: учебник. Алма‑Ата: Казак университеті, 1992].
Россия, как всегда, медленно, но верно поглощала даже самые сопротивляющиеся общественные организмы.
В том же, что касается отношений с ханствами Средней Азии, то в «российском обществе постепенно стала таять вера в успешное развитие торговли с центральноазиатскими государствами, осуществление которой невозможно было без обеспечения защиты караванных путей от нападения кочевников» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 317].
В начале 1840-х годов постепенно набирает обороты маховик сравнительно активной военной политики на среднеазиатском направлении: в 1853 году на месте кокандской крепости Ак-Мечеть учреждается форт Перовский, а на следующий год в предгорьях Алатау основано укрепление Верное (нынешняя Алма-Ата).
Полное «замирение» казахской степи побудило российские власти к следующему шагу: подвинуть границу к югу и основать вместо прежних Иртышской и Оренбургской линий новую цепь укреплений, уже на непосредственных северо-восточных рубежах ханств Средней Азии. Решение о военном присоединении Туркестана к России стало вопросом времени.
В полном соответствии с российской традицией предпочитать мирные решения военным нашествиям миссия Николая Павловича Игнатьева (1858 год) — последнее посольство России в узбекские ханства — была уполномочена согласовать с Хивой исключительно выгодные для той условия длинного мира:
«Россия предавала забвению прежние конфликты, отказывалась от возмещения убытков, понесенных в прошлом ее купцами, предоставляла купцам из Хивы права и привилегии, какими пользовались торговцы из других стран Азии, допускала в Оренбург хивинского торгового агента, шла на выплату 2,5 процента пошлин с провозимых по Амударье транзитом грузов и 5 процентов с товаров, выгруженных с торговых судов в ханстве» [Гуломов Х. Дипломатические отношения стран Средней Азии с Россией в ХVIII — первой половине ХІХ века. Ташкент: ФАН, 2005. С. 258].
Мы видим, таким образом, что даже накануне самых решительных мер по отношению к туркестанским соседям российское правительство продолжает действовать в рамках традиционной внешнеполитической культуры, предпочитая договориться по-хорошему. Другое дело, что для партнеров по переговорам такой подход оставляет много неопределенности, и они никогда не знают, насколько в действительности последней является предпринимаемая попытка.
Провал этой миссии, ставшей последней попыткой договориться со стороны России, привел к тому, что «у многих политических и военных деятелей царизма сформировалась точка зрения: пора переходить от дипломатии к прямому военному нажиму на ханства. Поэтому отнюдь не удивительно, что в середине 60-х годов XIX в., когда началось решительное наступление царских войск в глубь Средней Азии, во главе Азиатского департамента Министерства иностранных дел находился бывший руководитель миссии в Среднюю Азию Н.Игнатьев» [Гуломов Х. Дипломатические отношения стран Средней Азии с Россией в ХVIII — первой половине ХІХ века. Ташкент: ФАН, 2005. С 259].
В сущности говоря, к тому времени Россия уже давно могла бы силой решить среднеазиатскую проблему. И единственным по-настоящему сдерживающим фактором было наше извечное стремление обойтись без радикальных решений.
В Хиве, Коканде и Бухаре это понять были не в состоянии — и оказались в ловушке, в которую попадали и продолжали потом попадать многие противники России даже более серьезного масштаба.
Сыграл свою роль и личностный фактор. К тому времени «военное министерство, российский генералитет и местные сибирские и оренбургские власти имели свой взгляд на политику России в Центральной Азии. После того как генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев в 1858 году присоединил к России Приамурье, его западносибирским и оренбургским коллегами овладела жажда завоеваний и славы.
Известно, что, узнав о присвоении Муравьеву титула графа Амурского, генерал-губернатор Западной Сибири Густав Христианович Гасфорд стал лелеять мечту об украшении своего рода титулом графа Заилийского. В стремлении прославиться генералы фактически перестали реагировать на распоряжения центральных властей, пускаясь в военные авантюры на свой страх и риск, рассчитывая на то, что победителей не судят [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 66–67].
Большинство старших офицеров русской армии, действовавших на среднеазиатском направлении, были участниками Крымской войны, располагавшими большим боевым опытом и не менее серьезными стремлениями морально компенсировать неудачу в противостоянии с европейскими противниками. Иными словами, рвались проявить себя там, где это представилось бы возможным.
Подводя итог тому, как Россия вела себя на протяжении более чем 200-летнего «стояния» на рубежах Средней Азии, можно сказать, что наша стратегия полностью отражала все базовые привычки, присущие русской внешнеполитической культуре.
Во-первых, решительно никуда не спешили и вплоть до наступления самого последнего момента предпочитали «худой мир доброй ссоре» даже в отношениях с наиболее несговорчивыми и склонными к лукавству соседями вроде Хивы или Коканда.
Во-вторых, решительно не хотели воевать тогда, когда столкновения можно было избежать теоретически. Россия на протяжении более чем столетия, как кошка с мышкой, играла с неспокойными соседями в Казахстане, совершенно не обращая внимания на то, что их поведение вообще не укладывалось в европейские представления о том, как должны поступать подданные в отношениях со своим сюзереном.
В-третьих, Россия прагматически смотрела на своих соседей в регионе как на часть намного более широкой геополитической диспозиции, куда включены были отношения с Китаем или Персией. «Буферное» положение казахов и среднеазиатских ханств империю совершенно не смущало, но, наоборот, давало некую свободу маневра, не возлагая при этом избыточных обязательств. А то, что новые подданные и соседи обманывали Россию на каждом шагу, большого значения не имело, ведь стратегическая канва отношений с ними была, в общем-то, совершенно понятна.
Неслучайно историки отмечают, что министерство иностранных дел России в течение многих десятков лет было убеждено в полезности отсутствия твердой границы в этом районе.
Во всеподданнейшем докладе управляющего МИД графа К. В. Нессельроде от 14 января 1850 года, например, указывалось, что интересы России состоят в том, чтобы «отложить проведение пограничной линии на возможно более долгий срок», (…) а установление твердых границ в то время сковало бы дипломатическую деятельность царского правительства в этом направлении» [Басин В.Я. Россия и казахские ханства в XVI-XVIII вв. (Казахстан в системе внешней политики Российской империи). Алма-Ата: Наука, 1971. С. 258].
Линия такая представляется в равной степени прагматичной и отличающейся от всегдашнего нашего стремления обеспечить сохранность внутренних политических и экономических центров посредством внешней экспансии.
И, наконец, практические действия русской администрации в отношении казахов полностью отражали связь между внутренним развитием России и тем, как она вела себя на недавно присоединенных и толком еще не освоенных окраинах.
Политика была исключительно гибкой, и «присоединенные регионы имели разный административно-правовой статус. (…) не просто механически включались в российскую политико-административную систему. Некоторые административные территории совпадали с этническим размещением. Этот принцип сохранился и был закреплен реформами XVI–ХІХ веков для казахов, кыргызов, каракалпаков, туркмен и других.
В практику общественно-политической жизни кочевых народов Востока вводилось выборное начало, что закреплялось в общероссийском законодательстве и судопроизводстве. Часть местной аристократии, родоплеменной знати была приравнена к служилому сословию согласно «Табели о рангах» 1722 года, получила за службу дворянское звание, классные чины, жалованье, награды — медали и ордена, земельные владения» [Центральная Азия в составе Российской империи / отв. ред.: С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, Н.Е. Бекмаханова. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 46-47].
Медленная и «тягучая» русская внешняя политика, бесконечное «отрубание хвоста по частям» являются ментальными отпечатками изначальной нужды экономить свои крайне ограниченные силы. Тем более на Востоке, где после падения Золотой Орды в конце XV — начале XVI века и последовавшего в середине XVI века завоевания Казани, последнего ордынского в своей основе государства, имевшего возможность угрожать центральным землям России, сопоставимых по военным возможностям противников у нас не было.
По сути, вся стратегия России в отношении Казахстана и Средней Азии до начала XIX века была стратегией медленного «приручения» новых соседей, и выбор темпа этого процесса был продиктован не угрозами с их стороны, а ресурсами самой империи и положением края в очередности стоящих перед ней задач. При этом в основе этой стратегии не было долгосрочной установки на то, что интересующие нас земли должны рано или поздно стать частью Российского государства.
Природа русской внешней политики вообще редко предполагает постановку долгосрочных целей. А в данном случае важным обстоятельством было еще отсутствие сколько-нибудь существенных причин спешить с распространением на Казахстан и Среднюю Азию своего правления.
Однако к середине XIX века прежняя политика в отношении узбекских ханств Средней Азии себя исчерпала, а новую создать было невозможно по объективным обстоятельствам отсутствия на то необходимого по нашим понятиям времени. Решение приступить к прямому завоеванию стало не самым простым для России — оно противоречило ее привычкам и внешнеполитическому стилю, но выглядело единственным в возникших к середине столетия условиях.
И это завоевание состоялось — Россия начала новый эксперимент, результаты которого с нами и по сию пору. Время дипломатии закончилось, началось время империи.